В руках он держал портфель, а на нём — стопку бумаг. Человек подошёл к другой стороне кровати и протянул мне бумаги. Показалась Труда с эмалевой чернильницей и пером.
Барон взял у неё перо и чернильницу, оттолкнул её локтем, но не отпустил.
— Ты сможешь написать своё имя, девушка?
— Да, благородный лорд, — ответила она.
Барон кивнул.
— Прекрасно. Два свидетеля — всё, что нам нужно. Таков закон, Гроцер?
— Да, ваша милость, — у человека оказался сухой, как шелест бумаги, голос.
— Итак, баронесса, — барон повернулся ко мне. — Нам нужно закончить дело. Подписывайте!
По его сигналу Гроцер положил мне на колени портфель с бумагами, а барон решительно окунул перо в чернильницу и снова заговорил.
Он передал чернильницу Труде, не глядя, взяла ли она или содержимое пролилось на постель. Крепко сжал мою правую руку и сунул в пальцы перо. Другой рукой указал на листок, который лежал передо мной.
— Подписывайте! — приказал он голосом человека, который не признаёт отказа.
Глава двенадцатая
Так уверенны и грубы были его манеры, что страх заставил меня отказаться от роли полубессознательной больной, которую я надеялась разыграть. Его торопливость послужила для меня серьёзным предупреждением. Он мог вложить мне в руки перо, но не мог заставить подписать.
— Что это? — спросила я, отказываясь подчиняться силе.
Лицо барона вспыхнуло; стало ясно, что он не ожидал встретить сопротивление своей воле. Открытой ладонью он ударил меня по губам, вызвав острую боль. Я так была поражена этим ударом, что ахнула. Никогда в жизни не встречалась я с таким обращением.
Он наклонился ко мне, его красное от гнева лицо оказалось в каком-то дюйме от моего, и я ощутила запах вина. Его рука до боли сжала мои пальцы. Капли чернил полетели на одеяло, а он продолжал сжимать, причиняя мне боль.
— Будь вы прокляты! — в углах его рта показалась пена.
— Если необходимо показать вам, кто здесь хозяин, я с удовольствием это сделаю…
И в его глазах появилось выражение, от которого я, несмотря на всю свою храбрость, отшатнулась. Он, должно быть, заметил, что я испугалась, потому что хрипло расхохотался.
— Подписывай!..
Никто не мог помочь мне в борьбе с его силой и грубостью. Я не думала, что Труда решится выступить против него, а остальные двое — его союзники. Я взглянула на бумагу, а он продолжал нависать надо мной, меня буквально подавляла его воля.
Насколько я могла понять, это был какой-то юридический документ. Но к чему он меня обяжет? Я знала, что не смогу сейчас сопротивляться. Он ещё сильней сжал мне руку, и у меня на глазах выступили слёзы от боли.
— Если вы сломаете мне кости, — я нашла в себе остатки мужества, — я вообще не смогу выполнить вашу волю.
Он хмыкнул, но слегка отпустил руку. Я, конечно, ничего не добилась. Выхода не было, и я неразборчиво написала своё имя внизу листка. Барон выпустил мою онемевшую руку и поднёс документ к глазам. Он держал его так близко, что я подумала: у него что-то со зрением.
Но тут он что-то прорычал и повернулся ко мне. Глаза его стали не просто жестокими — это были глаза средневекового палача, наслаждающегося своей работой. Он поднял руку, собираясь нанести мне такой удар, от которого голова слетит с плеч или я потеряю сознание.
— Что это за глупость? — спросил он, и голос его напоминал рёв рассерженного зверя. — Это не ваше имя! — он помахал листом перед моими глазами. — Вы смеётесь надо мной — надо мной! Этого не будет, сука, безымянная шлюха, шлюхино отродье!
— Это моё имя. Я подписалась своим именем…
Пальцы его впились мне в плечо, врезались в плоть, он протащил меня вперёд и вверх, отбросив бумагу человеку в чёрном. Я увидела приближающийся кулак и не смогла увернуться. Последовал удар, потом такая боль, что я не подозревала о подобном, потом пустота.
Голова болела, что-то давило на неё, словно на мой бедный больной череп надели железное кольцо и теперь затягивали и затягивали его. Иногда боль становилась такой, острой, что я пыталась вернуться назад, туда, где вообще нет чувств. Но такого утешения мне не было дано.
Я не мыслила, я могла только чувствовать, а пытка всё продолжалась и продолжалась. Медленно я начала осознавать, что тело моё куда-то переносят, что я лежу не на неподвижной постели, а скорее на носилках, которые раскачивались и дрожали. Именно эти движения и вызывали у меня особенно острые приступы боли. Я пыталась попросить передышку, хотела, чтобы меня оставили в покое. Но не знаю, смогла ли издать хоть звук.
Меня как будто сковали в тесные колодки. Мне не позволят уйти. Несмотря на боль, окружающий мир постепенно начал проясняться. Меня не просто тащили на каком-то подвижном основании, но я чувствовала ветер, по крайней мере порывы воздуха время от времени касались моего больного лица. Наверное, эти прикосновения и вернули мне сознание.
Боль не проходила, избежать её я не могла. Но теперь я ощущала не только ноющую, страждущую плоть. Начало просыпаться сознание. Я лежала на постели в Кестерхофе, а потом… Ко мне возвращались подробности этой последней сцены. Документ, который принёс барон. Подписывай! Голос его снова прозвучал у меня в ушах, вызвал новый приступ головной боли.
Я подписала — тогда почему?.. Я вспомнила его кулак. Его гнев… на что? Я сделала, как мне было приказано. Мои дрожавшие пальцы как будто снова вывели имя…
«Амелия Харрач». Моё имя… Я подписалась своим именем. Тогда почему?..
От резкого толчка голова моя повернулась набок. Последовала такая боль, что потеря сознания была воспринята как величайшая милость.
Холодно, как холодно! Мне казалось, что я лежу на снегу. Должно быть, я упала по пути с речной пристани. Я помнила, что там иногда наметает сугробы. Меня найдут… должны найти… мне так холодно… и голова болит… словно мозг промёрз насквозь. Холодно…
Но я больше не раскачивалась из стороны в сторону. Лежала неподвижно… как хорошо лежать неподвижно… даже на снегу. Скоро появится Джеймс… Он позовёт Рейфа, Питера, они отнесут меня в поместье. Придёт Летти с одеялами, приложит к моим ледяным ногам кувшин с горячей водой. Мне иногда снились такие странные сны. Но не нужно сейчас их вспоминать! Скоро я окажусь в безопасности, согреюсь в своей постели в поместье.
Я так никогда и не узнала, сколько времени я так засыпала и просыпалась снова. Звала ли я Джеймса, Летти, других, тех, кого знала с детства? Если и звала, то вряд ли кто-нибудь мог понять. А если и понял, то ничего не сделал. Мне не становилось тепло, никто не занимался моими ссадинами и ушибами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
